Гостья из Серебряного века.

С некоторой опаской приступаем к рассказу об этой женщине. С одной стороны, в начале XX века сотни образованных и состоятельных людей решили, так сказать, «приобщиться к искусству». Купцы и дворяне, аристократы и адвокаты поддерживали театры, выпускали свои журналы, учреждали литературные премии и издавали журналы. Среди этих меценатов – имена Рябушинского, Саввы Морозова, Мамонтова, Станиславского (кто-нибудь помнит, что «по первой специальности» великий Станиславский – купец?). С другой – среди этих людей встречались личности пародийные, комичные, объекты сплетен и насмешек, герои богемных анекдотов. Такой была и наша героиня. Звали ее Софья Ивановна Таубе, урожденная Аничкова.
Упоминается, что у ее родни было имение в Корчевском уезде – на территории нынешнего Кимрского района. То есть какое-то отношение она имеет и к нашим краям (хотя вряд ли в своем корчевском имении часто бывала). О ней говорится в недавно изданной академической трехтомной «Энциклопедии Серебряного века». При этом сама Софья Таубе была, судя по всему…впрочем, судите сами.
Софья Таубе, носившая титул баронессы, писала стихи, которые никто не печатал. И решила проблему кардинально – стала сама издавать журнал под названием «Весь мир». «Это был совершенно грошовый еженедельник в бледно-кирпичной обложке с изображением земного шара, обвитого, как змеей, какой-то символической лентой, — писал один из современников. — Назывался он гордо – „Весь мир“ и составлял любимое чтение швейцаров, трактирных завсегдатаев, мелких канцеляристов. Там печатались коротенькие рассказы с незамысловатой психологией и упрощенным сюжетом. В изобилии были представлены фотографии на злобу дня, щедро и без излишней щепетильности настриженные ножницами из русских и иностранных источников. Редакция то и дело судилась по обвинению в плагиатах, и всегда она умудрялась выходить сухой из воды. С цензурой и полицией у этого журнальчика существовали самые добрососедские отношения, и поэтому все мы – литераторы малого ранга – чувствовали себя здесь вольготно и ничуть не смущались бульварным налетом и явной безыдейностью такого пятикопеечного „ревю“.
Саму Софью Таубе считали дамой слишком экстравагантной. Над ней потешались – и почти открыто. Ее стихи считали высокопарной графоманией, а ее манеры, ее меценатство – придурью богатой дамочки. Жила она почти на окраине, за Калинкиным мостом. Тем не менее поэты не считались со временем, если хотели ее навестить. Вопрос был только в том, найдется ли извозчик, который согласится ехать в такую даль.
Вот что вспоминает один из современников: «Гостям в доме за Калинкиным мостом были всегда рады. Заспанная горничная не удивлялась, впускала ночных визитеров. Через четверть часа в пышном пеньюаре выплывала густо нарумяненная, тоже заспанная, но улыбающаяся хозяйка. „Ах, как мило, что заехали… Раб (голос ее становился повелительно-суровым), раб, – кричала она куда-то в пространство, – собери закусить“.
Еще через четверть часа „раб“ – муж баронессы, морской офицер, распахивал двери столовой: „Пожалуйте, господа“.
В столовой, просторной и хорошо обставленной, в углу стоял человеческий скелет. В костлявых пальцах – гирлянда электрических цветов. В глазных впадинах – по красной лампочке. Закуска, сервированная „рабом“, не отличалась роскошью, зато вина и водки подавалось „сколько выпьют“. Баронесса показывала гостям пример. Муж больше курил и молчал. О нем вспоминали, только когда слышался окрик: „Раб – еще мадеры! Раб – принеси носовой платок!“ Он исполнял приказания и стушевывался до нового окрика.
– Баронесса, расскажите историю вашего скелета.
– Ах, это такой ужас. Он был в меня влюблен. Имя? Его звали Иван. Он был смуглый, красивый… Носил мне цветы, подстерегал на улице. На все его мольбы я отвечала – нет, нет, нет. Однажды он пришел ко мне страшно бледный. – „Баронесса, я пришел за вашим последним словом“. Я смерила его взглядом: „Вы его знаете – нет“.
Он уехал в свое имение (он был страшно богат) и стал учиться стрелять. Учился целый год, но, представьте, выстрелил так неудачно, что мучился сутки, пока не умер. Ужас! Свой скелет он завещал мне.
Баронесса подносила к глазам платок:
– Иван, Иван, зачем ты это сделал!
– И вы не ушли после этого в монастырь?
– Я сделала больше – я написала стихи. Они выгравированы на его могильной плите.

В широком (слишком широком для мужского скелета) тазу „Ивана“ видна аккуратно просверленная дырка – след рокового выстрела. Скелет маленький, желтый, он дрожит, когда его трогают, и трясет своей электрической гирляндой.
– Прежде он стоял в моей спальне, – томно прибавляет баронесса, – но пришлось вынести – несколько раз он обрывал свою проволоку и падал ко мне на кровать» (Г. Иванов. Петербургские зимы).
Добавим, что в этой же гостиной стоял обитый золотой парчой настоящий гроб, который Таубе использовала как подставку при игре на фортепиано. Себя она считала женщиной эмансипированной, могла говорить на любые темы и называть вещи своими именами. Но все эти дешевые рассказы о мистических переживаниях, скелет и гроб, вся эта атмосфера низкопробного спиритического сеанса создали Таубе репутацию такой дурочки с переулочка, привечающей бездарных поэтов. В самой ее фигуре даже сегодня, с расстояния в сто с лишним лет, проглядывает что-то трагикомичное, пародийное – и вместе с тем невероятно трогательное.
Конечно, никто сегодня не помнит ни стихов Софьи Таубе, ни ее литературного салона, ни бульварного журнальчика «Весь мир». Сама баронесса Таубе после революции, бросив все свои имения, уехала в Европу. Жила в Праге. Издала там книгу «Мистическая загадка Ленина» (вот бы почитать). Видимо, там же и окончила свои дни. Но даже спустя много лет мы сочли возможным рассказать о ней. Ведь как-никак, а такие люди, как баронесса Таубе, привносили свои оттенки в богатую и переливчатую палитру Серебряного века.
Софьи Таубе не стало 60 лет назад, 14 марта 1956 года. Помянем.

%d такие блоггеры, как: